Ирина Кабанова (Irina Kabanova) (66sean99) wrote,
Ирина Кабанова (Irina Kabanova)
66sean99

Categories:

Паства Божия или Адово воинство? Часть 1.

Паства Божия или Адово воинство?
Из книги: Дмитрий Копелев «Раздел океана в XVI-XVIII веках: истоки и эволюция пиратства»

Противник наш диавол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить.
I Пет. 5:8

Паства Божия или Адово воинство? Часть 2 >>
Паства Божия или Адово воинство? Часть 3 >>
Паства Божия или Адово воинство? Часть 4 >>

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!
Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!
Пусть небо и вода - куда черней чернила,
Знай - тысячами солнц сияет наша грудь!


Шарль Бодлер. Плавание.


В августе 1683 г. из Чесапикского залива незаметно вышел 18-пушечный пиратский фрегат "Ривендж" во главе со знаменитым английским буканьером Джоном Куком и в поисках добычи направился к побережью Африки. У берегов Сьерра-Леоне разбойники захватили голландское работорговое судно с большим запасом продовольствия и спиртных напитков. Оставив свое судно голландцам, Кук с командой перебрался на захваченный корабль, переименовав его в "Бэчелорс Дилайт". Название было выбрано не случайно - на борту корабля головорезы оставили шестьдесят молоденьких негритянских невольниц.

Судно легло на курс в направлении мыса Горн, однако внезапно разразившийся свирепый шторм тащил корабль все дальше и дальше в южные широты. С каждым днем становилось все холоднее и холоднее, об усладах никто из экипажа уже не помышлял. Несчастные негритянки, привыкшие к жаркому климату экваториальной Африки, не выдерживали стужи и умирали одна за другой. Пираты тоже дрожали от холода и проклинали тот злосчастный день, когда решили оставить женщин на борту, - не будь их здесь, никакого шторма не было бы и в помине, размышляли суеверные морские волки. Внезапно они обнаружили способ спастись: оказалось, что если каждому выпивать по три кварты бренди в день (приблизительно 3,3 литра), то ледяные шквалы и колючий мороз не так страшны - можно не замерзнуть и остаться в живых...

Запасов бренди хватило, и спустя несколько дней, когда стих шторм, насквозь проспиртованный корабль и его команда смогли двинуться на север. Правда, к этому моменту на борту не осталось ни одной живой невольницы, однако полученный страшный урок лишний раз продемонстрировал, сколь опасно пренебрегать морским обычаем, не допускающем присутствия женщин на судне. Участник плавания Уильям Амброуз Коули сделал из этой истории вывод: интрижки с женщинами очень опасны и вызывают шторм.




Приведенное свидетельство очень характерно для моряцкого мира. Проникнутые страхами и суевериями, обитатели кораблей гнали свои суда через бездонные моря, все время ощущая себя на краю адовой пропасти. Воображение моряков рисовало Океан страшным злом, бросившим вызов самому порядку Вселенной. Ещё древние утверждали, что существует три рода людей: живые, мертвые, а также те, кто в море. Они уже словно и не живые, попали в темную бездну и безоглядно сгинули в её глубинах. "Довериться морю - это безумие", - восклицал один из героев Эразма Роттердамского. Истинного блаженства можно достичь только на твердой земле. "О трижды, четырежды блаженные счастливцы, сажающие капусту, - вопит полумертвый от страха Панург, застигнутый бурей. - О Парки, ну что бы вам выпрясть для меня нить человека, сажающего капусту!" (Ф. Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль"). Насмерть перепуганный он в неописуемом ужасе молит св. Николая и Михаила Архангела спасти его, обещая "отстроить за это часовенку" а то и две, пытается составить завещание, готов дать любой обет и совершить любое паломничество. Действительно, что может быть страшнее смерти во время кораблекрушения, приходит к выводу Пантагрюэль: "Это очень страшная штука! Ещё Гомер думал, что ужасно, тяжело, отвратительно и противоестественно погибнуть на море".


Несмотря на динамизм средневекового общества, постоянно расширявшееся географическое пространство, активный товарооборот со странами Востока, эпопею крестовых походов, до XVI в. доминанту исторического развития Европы составляла, главным образом сухопутная традиция, направленность на саморазвитие внутри континента. Феодальная рыцарская Европа тяготела к земле, и по многим причинам море для нее было смертельно опасно. Действительно, по словам Жана Фруассара, "на море сражаться черезвычайно опасно, ибо там нельзя ни уклониться, ни бежать от противника". Иные истоки страха и нелюбви к морю продемонстрировал спор герольдов, описанный в трактате 1455 г., когда предметом дискуссии стал вопрос англичанина, почему у французского короля флот много меньше, чем у английского. "А он ему не нужен", - следует ответ. Да и вообще, французское рыцарство предпочитает драться на суше, а не на море, "ибо там опасность и угроза для жизни, и один Господь ведает, сколь это горестно, ежели приключится буря, да и морская болезнь мучает многих. К тому же и суровая жизнь, каковую следует вести там, не подобает людям благородного звания". (Й. Хёйзинга "Осень Средневековья"). Сходный мотив неприязненного отношения аристократии к морскому ремеслу прослеживается и в замечаниях короля Людовика XIV, писавшего в "Мемуарах" об армейских офицерах, соскучившихся без войны и желавших поскорее заняться любимым делом: "Множество храбрых людей, казалось, ежечасно просили меня дать им лучшую возможность показать свою доблесть, чем война на море, при которой самые смелые почти никогда не отличимы от самых слабых". (В.Н. Маслов "Ж.-Б. Кольбер. Абсолютистская бюрократия и французское общество").

Но водная стихия приносила не только физические и нравственные страдания. Истоки страха перед ней таились глубже - в самой "дьявольской" природе "водного начала", ставшего для средневекового сознания воплощением сумрачного хаоса. Впрочем, почему только для средневекового? Восприятие моря человеком - проблема вневременная, и многие моряки могли бы подписаться под обращением к Океану Лотреамона: "Я жажду знать о тебе все, жажду проникнуть в неведомый мне тайный смысл твоего бытия. Скажи, быть может, ты обитель Князя Тьмы? Скажи, скажи мне, Океан (мне одному, чтобы не пугать наивные души, живущие в плену иллюзий), уж не дыханье ль Сатаны - причина страшных бурь, что заставляет чуть не до небес взметаться твои соленые волны? Скажи - мне будет отрадно узнать, что ад так близок".

Размышляя о специфике мышления людей в эпоху Ренессанса, Мишель Фуко подчеркивал, что "в восприятии европейца вода надолго связывается с безумием" (М. Фуко "История безумия в классическую эпоху"), а аллегорическим воплощением подобного помешательства выступил "корабль дураков, загадочный пьяный корабль, бороздящий тихие воды притоков Рейна и фламандских каналов". И понятно, почему французский юрист XVII в. Пьер де Ланкр считал море причиной того, что "все племя мореплавателей служит дьяволу: неверная пашня, по которой, полагаясь лишь на звезды ведут борозду корабли; секреты, передающиеся из уст в уста; удаленность от женщин; наконец, самый вид этой бескрайней волнующейся равнины, лишают человека веры в Бога и сколько-нибудь прочных связей с родиной; и тогда он вверяет себя дьяволу и безбрежному океану его происков". Не стоит забывать о социальной подоплеке отверженности моряков на рубеже раннего Нового времени - специфика профессии определяла сомнительный общественный статус её обладателя, "окаянного человека", вечного бродяги, который мало того что продвигается по воде, но и постоянно вынужден оказываться в чужих для него землях и попадать под пресс всеобщей подозрительности к иноплеменникам, , чужестранцам, "ничьим людям", "носителям неизвестности и беспокойства" ( Ж. Ле Гофф "Цивилизация средневекового Запада").


Константин Калиновский «Полет в никуда».


В ментальных построениях людей Средневековья корабль и его "служители" воспринимались в качестве неизбежного зла. Подобное мироощущение рождалось при чтении Священного Писания, в текстах которого водной стихии приданы черты безграничной обители неправедного и инструмента уничтожения мира после катастрофы грехопадения. Христианская эсхатология рисовала картину сотворения мира как обуздания Богом хаоса, символизировавшегося бесформенной бушующей массой бездонных водных глубин Океана (Бытие 1:7-10). Веющий над темными водами животворящий Божий Дух "расторг силою... море" и "сокрушил головы змиев в воде" (Псалтирь 73:13), отделяя первозданные воды от суши. Однако бездна Океана, сотворенная Богом, служит определенным целям и подчинена Создателю. "Кто затворил море воротами, когда оно исторглось как бы из чрева, когда Я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, - вопрошал Господь Иова из бури. - И утвердил ему Мое определение, и поставил запоры в ворота, и сказал: "доселе дойдешь, и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим" (Иов 38:8-11). Представление о единой воле Сотворившего мир и целостности творения воскрешало и предвосхищение эсхатологического суда - хаотический вселенский потоп, когда освобожденное Высшей Силой первозданное море, находящееся под землей, обрушилось на землю, "чтоб истребить всякую плоть" (Бытие 6:17). Образ всесокрушающей стихии, поглощающей все живое, и сознание гибельности водного начала, в метафорическом смысле означавшего зло, выступали доминантами мироощущения людей начала Нового времени с его апокалиптической традицией. Столь острое сознание бедствия, идущего из водной бездны, погруженной в кромешную тьму, дополняло видение святого Иоанна Богослова, перед которым предстал выходящий из моря зверь "с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные..." (Откровение 13:1) На волнах морских, или "водах многих", восседала и "великая блудница... Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным" (Откровение 17:1,5). Само же море, могучая сила, угрожающая порядку и стабильности Божьего творения, в конечном итоге исчезает, в обновленной вселенной "моря уже нет", а есть лишь "новое небо и новая земля" (Откровение 21:1).

Христианское мироощущение, рисующее море обителью и поглотителем вселенского зла, и ужасающая картина гибели грешников возвращали к истории исхода евреев из Египта и гибели египетского воинства в Черном море: "Воды покрыли врагов их, ни одного их них не осталось" (Псалтирь 105:11). Дань подобному аллегорическому восприятию "воды" мы находим у Григория Турского. Вот враги, не боявшиеся бога и подстрекаемые дьяволом, которые разграбили монастырь блаженного Мартина и убили монахов. "Когда они уже плыли по реке, корабль тотчас же начало качать, и их бросало в разные стороны" (Григорий Турский "История франков"). Они попытались было причалить к берегу, но "корабль под их ногами расселся, и каждый проткнул свою грудь острием копья, которое он держал прямо перед собой". Та же печальная участь постигнет спутников злодея Левдаста, графа Труа, захвативших священнослужителей. Тонущий же от перегрузки корабль чудесным образом спасается, так как на нем - мощи блаженного Мартина и других святых, "чудесная сила которых, как мы думаем, и спасла нас".




Сатанинская метка стояла на всем, связанным с морским делом. Припомним, например, странную особенность проведения мессы на судне, получившей наименование "пустой мессы" в эпоху Средневековья. Процедура совершалась у подножия грот-мачты, без причастия и освящения облаток (Облатка у католиков представляет собой кружок из тонкого теста, символ тела Христова). Объяснение этому было весьма банальным - ведь человека из-за морской болезни могло вырвать... но вырвать облаткой, и тем самым он бы осквернил Бога (Р. Амбелен "Драмы и секреты истории"). Однако если "пустая месса" страховала от осквернения Бога, то морская жизнь признавала вполне узаконенное обычаем осквернение святых покровителей. Для моряков, этих маргиналов, пространственно оторванных от берега и церкви, ежедневно балансирующих на тонкой грани между жизнью и смертью, общение со святым заступником принимало характер близкой связи, доверительной дружбы приятельски-мистического свойства. Терпя бедствия, невзгоды, попадая в штиль или теряя курс, они преисполнялись искренней обидой (обидой бессилия) на высокого покровителя и "по-родственному" наказывали его, привязывая его статую к мачте и устраивая порку провинившемуся святому (Х. Ханке "НА семи морях: Моряк, смерть и дьявол. Хроники старины"). "Поркой Луки" или "купанием Антония" - какой бы святой ни "страдал" и как бы это ни происходило, - бравые морские ребята могли избавиться от накопившегося негодования, раздражения и усталости, найдя "крайнего". Если и обнаруживаются в подобных ритуалах особенности поведения людей, идущие от времен древних охотников-язычников с их культами зверя, то они лишь привносили в морскую повседневность явный оттенок безбожия. В каждодневной корабельной суете, в реальном мире, где господствовали обычаи, ритуалы, существовал ещё один, заведомо прагматический аспект - на почитание Бога оставалось не слишком много времени. В своем "Дневнике" Эдвард Барлоу приподнял завесу над различиями в восприятии повседневности между моряками и людьми, живущими на суше. "Да, я всегда знал, что наихудший из подмастерьев живет гораздо лучше меня, - писал с горечью Барлоу. У них есть воскресенья и иные праздничные дни, чтобы отдохнуть и поразвлечься; мы же все дни проводим одинаково, а сколько раз нам случалось работать в воскресенье больше, чем в другие дни".

В определенной степени церковная служба на корабле имела совершенно формальный характер. Чтение молитв и псалмов на торговых и каперских кораблях, если оно вообще проходило, попадало в ряд текущих явлений повседневности. Если на борту не было священника, то службу вели командир судна, кто-нибудь из начальства или команды, читавшие вслух Библию. Сомнительно, чтобы самодеятельные "служители культа" отличались глубокими знаниями теологии и досконально постигли тонкости Священного Писания - их духовные напутствия носили, скорее, характер приземленного совета знающего жизнь человека. Правда, человека, для которого "оружие христианского воина" зачастую отступало на задний план перед более специальными, профессиональными орудиями. Вспомним кредо старого лейтенанта Баулинга, признававшегося: "Я занимаюсь только своим делом: канонир - тот о паяльнике, а штурман - тот о румпеле, как говорит пословица... А я верю только в компас и поступаю с другими так, как хотел бы, чтобы со мной поступали. И значит, мне наплевать на папу, дьявола и претендента. (В романе Тобайаса Смоллета отразились современные ему политические коллизии. Под "претендентом" Баулинг подразумевает шотландского принца Карла Эдуарда Стюарта по прозвищу "Пригожий Принц". Внук короля Иакова II, свергнутого в ходе Славной революции, он продолжил дело своего отца Иакова Стюарта (Иакова III), ведя борьбу за британский престол. В 1745 г. безуспешно пытался захватить власть, но был разбит в битве при Каллодене и бежал во Францию). И я надеюсь спастись не хуже всякого другого" (Т. Смоллет "Приключения Родрика Рэндома). Не менее откровенно выглядят признания другого литературного героя - Робинзона Крузо. "Увы! Моя душа не знала бога: благие наставления моего отца изгладились из памяти за восемь лет непрерывных скитаний по морям в постоянном общении с такими же, как я, нечестивцами, до последней степени равнодушными к вере. Не помню, чтобы за все это время моя мысль хоть раз воспарила к богу или чтобы хоть раз я оглянулся на себя, задумался над своим поведением. Я находился в некоем нравственном отупении: стремление к добру и сознание зла были мне равно чужды. По своей закостенелости, легкомыслию и нечестию я ничем не отличался от самого невежественного из наших моряков. Я не имел ни малейшего понятия ни о страхе божием в опасности, ни о чувстве благодарности к творцу за избавление от неё" (Д. Дефо "Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо").




Слова Баулинга и размышления Крузо тем более показательны, что на судах, среди этих "диких", грубых и невежливых людей, почитание Бога совершалось отнюдь не в трепетной светлой обстановке. Чтению псалмов и молитв, по словам Эдварда Коксира, сопутствовали "ругательства, проклятия и ложь", вокруг стоял гогот десяток глоток, пережовывающих свои пайки и глумившихся над происходящим. "В нашей среде страху перед Богом не было места", - добавлял он. Коксиру вторил командир торгового судна Ост-Индской компании, утверждавший, что "за исключением нечестивых богохульств, о Боге и Христе никто не слушал". Стоит ли удивляться, что службы на судах не имели четкого графика: по признанию одного моряка, они "происходили один раз в неделю - если завывал суровый шквал, - когда же дули слабые ветры - их не проводили".

В этом плане во время шторма моряки вели себя по-разному. Одни, не щадя себя, сражались за спасение судна, понимая, что от слаженности действий экипажа и взаимовыручки зависит их жизнь. Им было не до молитв, когда гигантская волна поднимала корабль как щепку и увлекала его к черным небесам, а затем кидала его в бездонную пропасть моря. Другие считали, что теперь их может спасти только провидение и принимались истово молиться - именно так ведет себя Панург у Франсуа Рабле: "Эта дьявольская волна, то бишь эта божья волна, зальет наш корабль! Увы! Брат Жан, отец мой, друг мой, исповедуйте меня! Видите, я на коленях. Согрешил я, окаянный! Ваше святое благословение!" Его причитания приводят в ярость отчаянно сражающегося со стихией брата Жана: "Эй, чертов висельник, иди помогать... тридцать легионов чертей! Пойдешь ты или нет?" Удивителен этот образ человека моря, ищущего дороги в неизвестных морях. "Что же галс! - кричит он во время битвы со штормом. - Тысяча чертей! На штирборт! Ложись в дрейф, бога ради! Румпель долой! Ложись в дрейф! Ложись в дрейф! А тем временем выпьем! Самого лучшего выпьем, желудочного! Слышите вы там, мажордом? Тащите сюда! Давайте! Ведь все равно вино ваше отправится ко всем чертям! А ты, паж, подай сюда мое рвотное (так он называл свой требник). Постойте! Давай сюда, мой друг! Боже мой милостивый! Ну и град! Ну и молнии! Эй вы, верхние, держитесь покрепче, пожалуйста! А когда у вас праздник всех святых? Сегодня у нас тоже праздник, но только не святых, а всех чертей" (Ф. Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль").

Как знать, возможно, в этой всепоглощающей борьбе "тружеников моря" с водной стихией, в тяжелой повседневности тупо-изнуряющего монотонного труда и вырабатывалось скептическое, а порой и издевательское отношение к людям духовного звания, столь характерное для морского социума. (В консервативном морском социуме подобная предубежденность сохранялась долго. Герман Мелвилл, в 1843–1844 гг. прослужив матросом на военном фрегате США, оставил яркие впечатления о религиозной стороне жизни корабля: «Представьте себе этого витающего в облаках священника, стоящего на гон-деке за орудийным станком и говорящего пяти сотням просоленных грешников о психологическом явлении души и об онтологической необходимости для каждого матроса спасать ее во что бы то ни стало... О пьянстве, драках, порке и притеснениях — всем том, что прямо или косвенно запрещается христианской догмой, — он никогда не обмолвится и словом... Сказать по правде, матросы... оказываются не слишком благодарными слушателями и прибегают ко всем мыслимым мерам, чтобы уклониться от посещения часовни. Часто боцманматам приходилось гнать матросов слушать службу, прибегая к самым энергичным выражениям, как они это делали и по всякому другому поводу. — На молитву, чтоб вас...! На молитву, сукины дети, на молитву!» (Г. Мелвилл "Белый бушлат")). В отчете корабельного священника епископу Лондонскому от 29 июля 1725 г. мы встречаемся с одним из наиболее впечатляющих свидетельств враждебности моряков к несущим слова истины. Преподобный О'Гилви пытался донести слова Божие до экипажа "Тартара", но несчастного священника "бесчестили самым варварским способом", в том числе били его по голове Библией. Преподобный держался особняком от команды: он не сквернословил, подобно этим нечестивцам, и отказывался участвовать в их беспутных попойках, а ещё всем своим видом осуждал их бесчинства. Кончилось дело тем, что возненавидившие его за это матросы ворвались к нему, "перевернули его койку, и он, падая, разбился об одну из пушек", после чего эти головорезы "не единожды пытались совершить с ним содомский грех". (Gilbert A. D. Buggery and the British Navy, 1700–1861 // Journal of Social History. 1976).




Моряки - слишком опасная и безбожная публика. В руководстве английскому духовнику 1344 г. мы читаем: "Духовник, если тебе придется исповедовать моряка, непременно расспрашивай его досконально. Ты должен знать, что одного пера будет недостаточно, чтобы описать все грехи, в которых погрязли эти люди. Их лукавство столь велико, что трудно найти название их грехам... они не только убивают духовных и светских лиц, но и в море предаются грабежам и пиратству, лишая имущества людей, особенно купцов... К тому же они развратны и блудливы, потому что всюду, где они бывают, они либо завязывают знакомства с непотребными женщинами, либо устраивают дебоши со шлюхами, считая это обычным делом. (Ж. Делюмо "Ужасы на Западе).

С ещё большей откровенностью безбожие обнаруживало себя на пиратских кораблях - разбойничьих притонах, которые цивилизованному обществу представлялись сплошь как логово приспешников дьявола... "Малейший намек на религию и добродетель изгоняется беспощадным образом", - мрачно обрисовал духовную атмосферу на разбойничьем судне попавший в плен к пиратам в 1725 г. Филип Эштон. Ему вторил некий торговый капитан, полагавший, что пираты не только изрыгают богохульства, но само безбожие приводит их к пиратству. Масштабные описания преступного разгула, чинимого европейскими пиратами-безбожниками в королевстве Аракан (Аракан — королевство, расположенное на восточном побережье Бенгальского залива и контролировавшее дельту Ганга и торговые пути между Индией и Индокитаем. В XVII веке в правление короля Сандатудхаммы, превратилось в один из центров пиратства в Юго-Восточной Азии. (См. подробнее: Холл Д. Дж. История Юго-Восточной Азии. М., 1958; Берзин Э. О. Юго-Восточная Азия и экспансия Запада в XVII — начале XVIII века. М., 1987.) мы находим в описаниях француза Франсуа Бернье, придворного врача правителя Великих Моголов Аурангзеба: "В королевстве Аракан, или Мога, жило постоянно некоторое количество португальцев и с ними много метисов, христианских рабов и других франги из разных мест. (Франги, феринги (букв. "иноземцы, пришельцы") - наименование португальских пиратов в Юго-Восточной Азии, игравших важную роль в политическом противостоянии местных королевств. Так например, Бернье писал, что "король Аракана, постоянно опасаясь Могола, держал их (ферингов) в качестве стражей на своей границе в порту Читтагонг, дал им земли и предоставил право жить так, как они хотели. Обыкновенным занятием и ремеслом ферингов были разбой и пиратство. На своих маленьких легких галерах, которые называют галеассами, они только и делали, что бродили по морю, заходя во все речки и каналы и рукава Ганга, проходя между всеми островами Нижней Бенгалии, а нередко проникая глубже и поднимаясь до сорока или пятидесяти лье вверх по течению. Они нападали врасплох на целые селения, собрания, базы, праздники и свадьбы бедных язычников и других жителей этой страны; со страшной жестокостью обращали в рабство мужчин и женщин, взрослых и детей и сжигали все, что не могли увезти. Вот почему ныне можно найти в устье Ганга столько прекрасных островов, совершенно пустынных; когда-то они были населены, теперь же здесь не найдешь никаких обитателей, кроме диких животных, в особенности тигров" (Ф. Бернье "История последних политических переворотов в государстве Великого Могола"). Это было убежище беглецов из Гоа, с Цейлона, из Кошина, Малаги и всех других мест Индии, в которых прежде находились португальцы. Расстриги, покинувшие монастырь, люди, женившиеся по два и три раза, убийцы, словом, весь преступный мир, встречал здесь самый радушный прием. Они вели омерзительный образ жизни, совершенно не достойный христиан, доходя до того, что безнаказанно убивали и отравляли друг друга, убивали своих собственных духовных лиц, которые, впрочем, часто бывали не лучше их самих".




Ещё категоричнее осуждали нечестивых громил представители церкви. Аббат дю Тертр, описывая нравы буканьеров, подчеркивал, что эти бывшие преступники, избежавшие наказания в Европе и скрывшиеся за море, ведут годами жалкий образ жизни, "не видя священника и не употребляя хлеба". Яркое свидетельство оставил преподобный Пьер Дан, настоятель монастыря Матерен в Фонтенбло, в середине XVII в. побывавший в Барбарии (Барбария, Барбарийский берег — обобщенное наименование, принятое в Европе по отношению к территориям Северной Африки, т. н. Магрибу (Мавритания, Западная Сахара, Алжир, Тунис, Ливия), представлявшим в XVI–XVIII вв. один из центров морского разбоя. Этимологически название восходит к лат. barbarus («варвар»), то есть «человек, говорящий невнятно, бормочущий», как римляне эпохи Империи именовали чужеземцев, обитавших на пограничных с ней территориях. Постепенно название трансформировалось в «barbaresque» (берберы) — название этнической группы, составляющей население Северной Африки) в составе специальной миссии, занимавшейся выкупом пленников-христиан на невольничьих рынках Алжира. "Ко всем разбойным делам, которыми они (барбарийские корсары) похваляются, присоединяется бездна всевозможных пороков, безнаказанно царящих в их среде, и можно не сомневаться, что за те сто двадцать лет и более, что они занимаются пиратским промыслом, сия безнаказанность привлекала в их города, как в разбойный притон, воров, злодеев и подозрительных личностей всех мастей. И если бы мне пришлось проводить параллель с таким же несчастным краем, где поселились и сделались неотъемлемой частью самые черные преступления, то не нашел бы я лучшего, как сравнить его с Блудницей из Апокалипсиса, которая, восседая на многоглазом Звере и держа в руке чашу, опьяняет сладостью своих прелестей все народы земли. И в самом деле, не эти ли пороки привлекают каждодневно в проклятые города Барбарии стольких злодеев всех наций, будь то магометане и нечестивые христиане, греки, русские, португальцы, испанцы, французы, англичане, фламандцы, немцы и другие, которые, отвергнув веру в истинного Бога, приносят себя в жертву дьяволу и становятся отступниками? Добавим к этому, что тот багряный Зверь и те проклятия и богохульства, которые он изрыгает, являют нам мистический образ жестокости неверных, проявленной к стольким несчастным христианам, в крови которых они умывают руки". В той же тональности спустя более полувека высказались два бостонских священника, Коттон Мазер и Бенджамин Колмен, принимавшие последнюю исповедь у приговоренных к виселице головорезов. "Пират насмехается над страхом и, подобно лошади, мчащейся по полю брани, устремляется в объятия отвратительнейшей мерзости. Он врастает в разгул, разухабистые попойки, дебоши. Его язык, подстрекаемый огнем преисподней, изрыгает мерзкое богохульство и дьявольские речи. Одни его гнусные и препохабные песни способны изгадить весь воздух во всей поднебесной, а ведь это - самое безобидное из его вокализов. Немалую долю в его промысле составляет жульническая игра... Его безбожие обратилось в злобу. Он отринул, возненавидел церкви Господни... Пираты бросают непереносимый вызов небесам своим богохульством... у них нет никакого долга к вышестоящим. Они насмехаются над священнослужителями и посланниками Божьеми с оскорбительной наглостью".




Вряд ли стоит удивляться подобному взгляду на пиратский мир, - ведь он предстал перед глазами достопочтенных служителей церкви, получивших в морском быту красноречивое наименование "небесных лоцманов". Однако все усложняется, и оценки уже не могут быть однозначны и категоричны, когда оцениваешь морскую культуру в её многоголосии. На одном полюсе разместится ночной кошмар капитана Синглтона, как будто бы подслушанный Даниелем Дефо. "Всю ночь снились мне ужасные сны, - рассказывал этот бравый грабитель, искушаемый сатаной и стоящий на пороге самоубийства. - А особенно снилось мне, что за мной явился дьявол и спросил, как меня зовут, и я отвечал ему. Тогда он спросил меня, какой был мой промысел. "Промысел? - говорю я. - Я вор, негодяй по призванию. Я пират и убийца и заслуживаю виселицы". - "Верно, верно, - говорит дьявол, - заслуживаете. И вы тот человек, которого я ищу, и потому ступайте за мной"". (Д. Дефо "Жизнь и пиратские приключения славного капитана Смнглтона"). Но что на другом полюсе? Не последние ли слова массачусетского пирата Джона Квэлча, сухо запечатленные в отчете о казни его шайки в доке на Чарлз-Ривер в Бостоне 30 июля 1704 г. "Я не боюсь смерти, - произнес разбойник, - и виселица меня тоже не страшит. Только великий Бог и приговор в Судный день вселяют в меня ужас".

Все эти страхи не дано было понять людям суши, никогда не выходившим в море и не сталкивавшимся лицом к лицу с грозной стихией Океана. Что могли знать о таинствах бытия и угрожающем лике природы мирно работающие в полях и крепко спящие в своих домах обыватели, которым не приходилось долгими штормовыми ночами нести бессменные вахты в бушующем море под дьявольское завывание ветра, грозные вспышки пронзающих небо молний и адские раскаты грома. Их земная жизнь текла ясно и размеренно, способны ли они были понять и ощутить психологию вечного морского скитальца, ни на секунду не забывающего о присутствии страшной необъяснимой силы, которая может подняться из морских бездн. Это она заставляет моряка с тревогой и страхом всматриваться в предрассветные сумерки - а вдруг он узрит там приближение смерти. Для всех этих адвокатов, маклеров, ростовщиков, синьоров, солдат, крестьян, ремесленников, никогда не выходивших в море или во время недолгих морских прогулок валявшихся на палубе в приступе подступающей тошноты, море оставалось не более чем огромным непостижимым водным пространством, неизбежным злом; но для стоящих за штурвалом морских странников, оказавшихся один на один с этой неподвластной уму природной стихией, неизбежное зло морских глубин приобретало воистину вселенский размах. (Характерные строки о «приязни» сухопутного человека к мореходству оставил русский поэт Василий Кириллович Тредиаковский, отправившийся в 1726 г. в Голландию и живший в Гааге.

«Канат рвется,
Якорь бьется,
Знать, кораблик понесется.
Ну уж плынь спешно,
Не помешно,
Плыви смело, то успешно.
Ах! Широки
И глубоки
Воды морски,
Разбьют боки.
Вось заставят,
Не оставят
Добры ветры и приставят.
Плюнь на суку,
Морску скуку...»


(«Песенка, которую я сочинил еще будучи в московских школах, на мой выезд в чужие краи»).
Среди сельских полей и лесных дубрав, на узеньких городских улочках и рыночных площадях, даже в неприхотливой лесной чаще людские страхи не были столь обнажены, как на качающейся палубе корабля, хрупкой и жалкой скорлупке, неспособной одолеть мощь водной стихии.

Продолжение следует.

Паства Божия или Адово воинство? Часть 2 >>
Паства Божия или Адово воинство? Часть 3 >>
Паства Божия или Адово воинство? Часть 4 >>



Tags: legends, Средневековье, история, история мореплавания, история пиратсва, сказки
Subscribe

Posts from This Journal “история мореплавания” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments